ЖОЗЕФ ПЛАТО ЗАКЛАДЫВАЕТ ОСНОВЫ КИНО

Волна романтизма захлестывает Европу 1830 года. Поэты воспевают феодальные развалины. Молодые бальзаковские хищники захватывают власть, завоевывают герцогинь, мир. Стремление господствовать царит в эту эпоху повсюду — и у промышленников, которые накапливают богатства, создаваемые простым людом предместий, и у физиков и химиков, которые в своих лабораториях стремятся проникнуть в тайны природы.

joseph_plateau
Первые локомотивы пыхтят по только что проложенным железным рельсам. Новый, газовый свет мерцает по ночам в столицах. Вооруженные лампочкой Дэви, шахтеры углубляются глубоко под землю. Паровые машины действуют на ткацких и прядильных фабриках. Вот уже 20 лет, как колеса пароходов бороздят воды Атлантического океана. В доменных печах каменный уголь начинает заменять древесный.
В Англии число механических ремесел почти сравнялось с числом ручных. Английские хлопчатобумажные ткани и уголь господствуют на мировом рынке. Число фабрик все увеличивается во Франции, они строятся в Германии и США, но электричество и химия находятся еще в колыбели лабораторий — это еще не промышленность. В телеграфе уже применяется механический ручной ключ Шаппа, а электрификация его еще в экспериментальной стадии. Первые химические спички, как и первые папиросы, еще редкость, так же как и дуговые лампы, жидкий газ, анестезирующие свойства окиси азота и шаткие предки велосипеда и автомобиля. А между тем повсюду техника развивалась так внезапно и так быстро, что заговорили о неограниченном прогрессе, который обеспечит полное овладение силами природы, господство разума над миром.
И не удивительно поэтому, что одним из излюбленных мифов романтизма, взлет которого совпадает с развитием техники, был миф о Прометее, укравшем небесный огонь, для того чтобы оживить глиняное изваяние.
Гёте использовал этот миф во второй части своего «Фауста», в одном из главных эпизодов которого говорится о попытке оживить Гомункулуса, являющегося одновременно и андроидом алхимиков и механическим человеком, столь дорогим сердцу философов XVIII века. Не прошло и 50 лет со дня смерти Гёте, как на экранах в темной комнате появились первые световые фигуры — одновременно материальные и нематериальные родственники его Гомункулуса.
В эпоху мечтаний о новом Прометее не так удивителен и поступок Жозефа Плато[23], молодого бельгийского профессора, который однажды летом 1829 года в Льеже, не отрываясь, смотрит 25 секунд на раскаленный диск полуденного солнца, пытаясь вырвать у светила его тайну, желая узнать предел сопротивляемости сетчатки человеческого глаза, и слепнет.
В течение последующих дней, которые он принужден был провести в темной комнате, Плато ничего не видел, кроме терзающего и подавляющего образа солнца, запечатленного на его сетчатке[24]. Потом постепенно к нему возвратилось зрение. С неосмотрительной горячностью он немедленно возобновил свои работы по оптике, и в частности исследования способности человеческого глаза сохранять изображения.
Он пожертвовал зрением ради своих опытов. В 1842 году он окончательно ослеп. Но за 10 лет до этого ему удалось открыть поистине прометеевский секрет: формулу, позволявшую воспроизвести человека во всем многообразии его природы. Плато действительно построил в 1832 году фенакистископ — маленький лабораторный прибор, простую игрушку, из которой, однако, выросло все современное кино, ибо в ней уже были заложены основные его принципы.
Фенакистископ был итогом 5 лет исследований способности сетчатки человеческого глаза сохранять изображения.
Ощущения, возникающие в наших органах чувств, не угасают сразу в тот момент, когда прекращается раздражение этих органов внешним предметом. Наш глаз сохраняет световое изображение в течение некоторого времени после того, как перестаете смотреть. Наш палец сохраняет ощущение предмета, которого он только что касался[25].
Так называемая персистенция, то есть способность сетчатки человеческого глаза сохранять изображение, позволяет нам видеть «огненный круг в воздухе, когда дети забавы ради вращают горящую палку»[26].
Эффекты, возникающие в результате персистенции, крайне многообразны; некоторые из проистекающих отсюда оптических иллюзий Плато перечисляет:
«Фейерверк обязан ей (персистенции) значительной долей производимого им эффекта. Вращающуюся веревку мы воспринимаем зрительно как сплющенный ролик. Спицы колес экипажа, катящегося с большой быстротой, как бы исчезают, а предметы, на которые мы смотрим сквозь них, видны нам как бы сквозь легкую дымку.
Пятно на поверхности вертящегося волчка мы воспринимаем зрительно как круг. Падающий дождь или град мы воспринимаем зрительно как параллельные полосы, а не как круглые тела, падающие обособленно одно от другого, и т. д.».
«Всегда, когда мы смотрим на быстро движущиеся предметы, память нашего зрения видоизменяет их внешний вид»[27].
Благодаря этой способности зрительного восприятия получается, что, если перед нашими глазами быстро вращается диск с различно окрашенными секторами, мы не видим этих различных цветов, нам кажется, что весь диск окрашен в один смешанный цвет.
Классическая форма такого опыта — это описанный во всех учебниках физики диск Ньютона, который воссоздает белый цвет из цветов солнечного спектра.

Но диск, придуманный великим физиком, был лишь разновидностью аппарата, известного уже по крайней мере 2 тысячи лет. Птоломей описывал его еще во II веке. В XI веке арабский ученый Эль Хасан в своем переводе одной из ныне утраченных работ Аристотеля также упоминает о нем. Наблюдения за волчком и за колесами с окрашенными спицами еще в древности натолкнули на эти опыты.
Таким образом, еще в древности началось изучение природы сохранения изображения на сетчатке глаза, как свидетельствует об этом одно место из Лукреция, хотя и толкующееся по-разному, но, по мнению аббата Муаньо и Синстендена, содержащее принцип воссоздания движения из неподвижных изображений: «Нам кажется, что изображения начинают двигаться, если они исчезают одно за другим и сменяются новыми образами в новых положениях» (Лукреций, О природе вещей).
Однако в древности представления об этом предмете были весьма путаные и неполные, и их успели позабыть. В конце XVIII века Ньютон вновь стал этим заниматься, уже с научных позиций.
В течение следующего столетия различные физики продолжали его работу.
Шевалье д’Арси вращал в темноте колесо, на обод которого был прикреплен раскаленный уголь. Скорость вращения колеса зависела от привязанных к нему тяжестей определенного веса; так была установлена максимальная скорость вращения, необходимая для того, чтобы раскаленный уголь создал впечатление сверкающего круга.

В 1765 году Шевалье д’Арси на основании этого опыта представил в Академию наук доклад, в котором установил, что длительность персистенции сетчатки человеческого глаза длится тринадцать сотых секунды, приблизительно десятую долю секунды.
Английский физик Юнг, менее категоричный в своих заключениях, считал, что длительность персистенции колеблется от сотой доли до половины секунды.
Сегнер в 1740 году, Карвальо в 1803 году, потом Парро после новых опытов дали другие определения длительности персистенции, исчисляя ее от десятой доли до четверти секунды.
В 1828 году Плато повторил опыт Шевалье д’Арси, единственно известный ему в этой области. Он заменил прикрепленный к колесу раскаленный уголь диском с цветными секторами, подобный диску Ньютона. Отметив, что длительность персистенции изменяется в зависимости от силы и времени зрительного восприятия, от цвета и освещенности предмета, он установил, что она в среднем (при умеренной освещенности) равна трети секунды (точнее 0,34).
Плато, взяв аппараты д'Арси, усовершенствовал их, но изыскания его были всего лишь продолжением трудов по определению природы персистенции, предпринятых после 1820 года английскими физиками.
Питер Марк Роджет, сын женевского пастора, поселившись в Лондоне, продвинул эти изыскания своим сообщением о персистенции и ее взаимосвязи с движущимися предметами[28].
Случай привел Роджета к его важнейшему открытию.
Однажды он увидел через щели темного забора, как катилось освещенное солнцем колесо проезжавшей мимо повозки. Он был поражен, заметив, что вместо вертящихся спиц он видит на поверхности колеса неподвижные кривые линии.
Чтобы повторить этот опыт в лаборатории, Роджет заменил забор двигающейся лентой из черной бумаги, в которой были прорезаны на равном расстоянии щели; колесо же он заменил картонным диском, вращающимся на неподвижной оси. Этот диск был снабжен отверстиями, напоминающими по форме дольки нарезанного торта.
Эти примитивные приспособления, используемые для опыта, представляют собой набросок, весьма грубый, конечно, но тем не менее поражающий своим сходством основных элементов с современным кино.
В самом деле, заменим ленту из черной бумаги пленкой, глаз наблюдателя — объективом, сохраним прорезанный круг (обтюратор), и мы получим все основные элементы съемочного или проекционного аппарата.
Диск с отверстиями, этот круг, в котором проделаны одна или несколько щелей; такая грубая имитация колеса повозки является основным фактором, который, как мы увидим, приведет к изобретению кино.
Роджет в период постановки этого опыта интересовался одной лишь математикой. Он изучил неподвижные кривые линии, увиденные им на поверхности колеса, объяснил их алгебраически, нашел соответствующее уравнение, воссоздал их геометрически. Его современник Уитстон[29], изобретатель электрического телеграфа, физик, специалист по магнетизму и оптике, извлек из опытов Роджета не формулы, но основной закон: «Ряд чередующихся коротких вспышек света (вроде тех, которые дают щели в черной бумажной ленте) позволяет зрительно воспринять как неподвижные движущиеся предметы».
Уитстон применил этот закон, который он сформулировал, повторив опыт Роджета, в ином виде. Он осветил рядом непрерывных мгновенных электрических вспышек диск Ньютона, вращая его в темноте, и получил таким образом зрительное впечатление неподвижности этого движущегося предмета.
Плато независимо от других добился зрительного восприятия неподвижности вращающегося диска. В 1828 году, еще не ознакомившись с работами Роджета, он отмечает, что «два концентрических колеса, вращающихся одно позади другого с достаточной скоростью в противоположных направлениях, воспринимаются зрительно как одно неподвижное колесо».
Если поместить глаз на уровне вращающегося диска, окруженного зубцами, расположенными перпендикулярно по его окружности, «то обнаруживается, что зубцы воспринимаются зрительно неподвижными».
Знаменитый английский физик Фарадей[30] не был знаком с этими работами молодого бельгийского ученого, когда в 1830 году опубликовал в журнале Королевского общества заметку, о которой Плато писал:
«Опыт, произведенный господином Фарадеем, состоял вот в чем: перед зеркалом — на расстоянии 12–15 футов — вращалось картонное зубчатое колесо, отражение которого рассматривали как бы сквозь газовую пелену, создаваемую для глаза наблюдателя чередованием зубцов и интервалов. Когда глаз находился очень близко от колеса, то в зеркале создавалось впечатление полной неподвижности, движения как бы не существовало».
Совершенствуя и варьируя этот опыт, Фарадей раскрасил изнанку своего зубчатого колеса наподобие диска Ньютона и увидел в зеркале раскрашенные секторы неподвижными и легко различимыми один от другого. Это было повторением в новой, более удобной форме опытов Роджета и Уитстона и показывало, что, освещая предмет последовательными короткими вспышками света, можно создать впечатление, что предмет неподвижен, в то время как он находится в движении.
Это наблюдение вызвало многочисленные отклики. До наших дней во всех учебниках физики оно известно как «колесо Фарадея». Сам того не зная, знаменитый ученый повторил опыт Плато, о чем его уведомил сам Плато. Однако направление, которое Фарадей придал этому опыту, открыло новые горизонты многим его коллегам и тому же самому Плато. Например, французский медик и одновременно физик Савар[31] почти тотчас же применил в своих работах «колесо Фарадея». Этот физиолог, специализировавшийся на акустике, интересовался с 1819 года звучащими струнами, что привело его к изучению всех вибрирующих или находящихся в периодическом движении тел.
В 1832 году Савар, стремясь доказать, что тоненькая струйка воды не представляет собой непрерывно льющуюся воду, а состоит из «узлов» и «выпуклостей», поместил позади такой струйки, кажущейся непрерывной, диск, разделенный на белые и черные секторы. Он доказал, что жидкость течет с интервалами, образуя при этом нечто подобное четкам. Он видоизменил опыт, заменив диск двухцветной бесконечной лентой, используя затем чередование вспышек света по методу Уитстона.
В то же время, что и Савар, Плато перенял у Фарадея диск, но уже не зубчатый, а с отверстиями, и использовал его для наблюдений над различными периодическими движениями.
«Мой прибор состоит из черного картонного диска диаметром приблизительно 25 см, насаженного на ось подобно колесу. Недалеко от внешней окружности диска проделано до двадцати отверстий в виде радиально направленных щелей. Эти щели могут иметь около 2 мм ширины и 2 см длины и должны быть проделаны на равных расстояниях друг от друга. Для наблюдения изменяющихся явлений в их истинном виде поступают следующим образом: приводят диск в достаточно быстрое вращение, закрывают один глаз, а другим смотрят сквозь образующуюся от быстрого вращения щелей прозрачную полосу на движущийся предмет»[32].
Плато использовал этот аппарат для наблюдений над движущимся предметом в различных стадиях движения и получил таким образом «серию различных положений, соответствующих последовательному прохождению щелей»[33].
Наблюдая главным образом периодические движения (вибрирующие струны, вращающийся уголь, искусственное солнце и т. д.), он достиг интересных результатов.
Он не замедлил улучшить свой аппарат, снабдив диск часовым механизмом, скорость которого он мог регулировать. Он использовал этот аппарат для изучения вибрирующей струны и достиг следующего:
«Любопытный эффект получаешь, когда быстро движущийся предмет начинает восприниматься зрительно как неподвижный (в случаях, когда скорость вращения диска такова, что все его щели проходят перед глазом в мгновение, достаточное для того, чтобы вибрирующая струна вернулась в исходное положение).
Если период вращения диска не точно соответствует периоду колебания струны и если он отклоняется весьма незначительно, струна перестает казаться неподвижной, но тогда ее движение начинает казаться очень медленным по сравнению с нормальным движением. Таким образом, мы добились нового результата и выяснили, что при помощи нашего инструмента мы можем превращать быстрое движение в столь медленное, как мы того хотим».
После того как он описал «замедление», Плато резюмирует достигнутые им результаты:
«Придав периодически движущемуся предмету слишком большую скорость, при которой взгляд перестает отчетливо различать что-либо, описанный мной аппарат позволит:
1. определять форму быстровращающегося предмета, доводя его до кажущейся неподвижности;
2. наблюдать за всеми особенностями движения, замедляя для зрительного восприятия любое движение настолько, насколько хочешь;
3. наконец, находить подлинную скорость движения предмета или по крайней мере определять период его колебания»[34].
Из этого видно, что Плато мог с помощью своего диска не только измерить скорость движения тела, но сделать его неподвижным, как это делает сейчас «моментальная фотография», или достигнуть эффектов, подобных замедленной киносъемке.
Он понимал, что действие его аппарата основано на применении периодического освещения мгновенными вспышками, потому что еще в 1833 году он определил, что «хитрость в том, чтобы, как в опыте Уитстона, исключить из поля зрения глаза некоторые положения предмета». Он хотел сказать этим, что его аппарат обладал свойством при помощи диска с отверстиями разлагать движение на ряд неподвижных изображений, что и является принципом кинематографической съемки.
Плато иногда примешивал философию к своим изысканиям. Когда он, например, установил, что стойко окрашенные изображения, воспринятые сетчаткой глаза, проходят через негативные и позитивные состояния, прежде чем померкнуть, он извлек из этого колебательную теорию восприятий, потом чувств и пришел к единству противоположностей. Подобный ум должен был отождествлять причины и следствия, доводить до конца анализ движения и его синтез, что было для него естественным, так как большинство оптических опытов обратимо[35].
В 1832 году фотография еще не вышла из лабораторий и не была известна публике. Плато, чтобы достигнуть восстановления движения, отталкиваясь от неподвижного изображения, разлагал его на составные элементы и неизбежно должен был прибегнуть к рисункам.
В Англии уже в течение нескольких лет продавались игрушки, в которых использовались одновременно рисунки и эффекты, производимые персистенцией.
В 1824 году, когда изучение этого феномена привело Роджета к математическим вычислениям, Джон Гершелл[36], автор «Трактата о свете», развлекался занимательной физикой. Он заключил пари со своим другом и сотрудником физиком Беббеджем, что он покажет ему одновременно обе стороны золотой гинеи. Он выиграл пари, вращая монету на ребре, на манер волчка, и попросив своего друга поместить глаз на уровне вращающейся гинеи. Беббедж мог, таким образом, увидеть как бы «двойной экспозицией» обе стороны монеты слившимися воедино.
В следующем году Фиттон[37] и доктор Пари[38] популяризировали этот опыт, создав детскую игрушку, которую окрестили тауматропом (1825). Плато так описал в 1829 году это развлечение, которое и до наших дней продолжает занимать детей:
«Надо нарисовать два различных предмета на двух сторонах картонного диска таким образом, что, если начать вращать этот диск с большой скоростью вокруг его диаметра как вокруг оси, слияние восприятий двух рисунков создаст третий. Если с одной стороны нарисовать птицу, а с другой — клетку, то птица будет казаться помещенной в клетку и т. д.».[39]По Брюстеру, таким же образом заставляли появляться Арлекина около Коломбины, всадника — на лошади, голову турка — на обезглавленном туловище, составляли две половинки слова или письма и т. д.[40].
Тауматроп был весьма в моде, когда в 1828 году Плато перенял и усовершенствовал опыт Роджета, создав свой анортоскоп. Аппарат состоял из двух дисков: заднего (прозрачного) и переднего (непрозрачного), снабженного щелями. Оси, на которых вращались диски, находились рядом, но не совпадали. Этот опыт создавал впечатление «точного изображения гиперболы, проходящей через два центра вращения».
Плато пришла мысль заменить одну из этих полос какими-либо рисунками: изображением головы человека или словами, таким образом он получил искаженное изображение вместо правильной линии. Потом он произвел обратный опыт. Используя рисунок этого искаженного изображения и белую полосу (которую он также заменял диском с отверстиями), он вновь добивался изображения головы человека или слов[41].
Влияние тауматропа на эту новую отрасль — «анаморфоз» — бесспорно, но эта отрасль так и осталась в лабораторном периоде, не породив новой игрушки.
В конце 1832 года Плато вернулся к рассматриванию рисунков через вертящийся диск с отверстиями и создал аппарат, который обессмертил его имя. Общеизвестное название этого аппарата фенакистископ[42].

Вот как описывал его Плато в августе 1833 года:
«Аппарат состоит из картонного диска с прорезанными в нем отверстиями. На одной стороне диска нарисованы фигуры.
Когда диск вращают вокруг оси перед зеркалом, то фигуры, рассматриваемые в зеркале через отверстия диска, представляются не вертящимися вместе с диском, а, наоборот, кажутся совершенно самостоятельными и делают движения, им присущие».
Плато уточняет:
«Принцип, на котором основан этот оптический обман, очень прост.
Если несколько предметов, постоянно меняющих форму и положение, будут последовательно возникать перед глазами через очень короткие промежутки времени и на маленьком расстоянии друг от друга, то изображения, которые они вызывают на сетчатке, сольются, не смешиваясь, и человеку покажется, что он видел предмет, постоянно меняющий форму и положение».
Таким образом, в 1833 году Плато уже изложил с четкостью и ясностью, достойными восхищения, принцип действия современного кино, или, скорее, закон, на котором основана съемка или проецирование фильмов.
Физик опубликовал свое открытие 20 января 1833 года в письме, адресованном его учителю и другу Кетелэ, директору Брюссельской обсерватории. Но изобретение датировалось последними месяцами 1832 года, потому что в ноябре этого года Плато отправил изобретенный им аппарат своему коллеге Фарадею в Лондон[43], и там он демонстрировался еще до его письма Кетелэ перед несколькими друзьями, причем «модели были нарисованы им самим с большой тщательностью и со всеми предосторожностями».
На дисках были расположены серии от десяти до двадцати рисунков. Вскоре вслед за Плато художник Маду, которого Бодлер назвал бельгийским Шарле и который был зятем Кетелэ, создал несколько новых серий рисунков для этого аппарата.
В Лондоне с начала 1833 года фабриканты оптических аппаратов сконструировали по модели, присланной Фарадею, игрушки, которые они пустили в продажу под названием «фенакистископ». Вскоре они были в свой черед плагиированы их парижскими конкурентами. Все эти игрушки были выполнены очень грубо. Недостаточная тщательность подгонки мелких рисунков приводила к тому, что следующие одно за другим изображения не совпадали так точно, как требовалось. Они «прыгали», были расплывчатыми.
Плато протестовал против этих неуклюжих имитаций[44]. Он отправил в Лондон рисунки с указаниями, благодаря которым был сконструирован аппарат, более совершенный, названный «фантасмоскодом», а теперь продающийся под названием «фантаскопа. Но, несмотря на старания Плато, торговцы все-таки предпочитали варварски сконструированный фенакистископ, и обычай, его утвердивший, принуждал продолжать им пользоваться.
В то время как оптики совершали подделки, имитируя изобретение Плато, некоторые ученые осуждали бельгийского физика, называя его плагиатором.
Действительно, почти одновременно с Плато профессор геометрии Венского политехникума Симон фон Штампфер изобрел аппарат, очень похожий на фенакистископ; он назвал свой аппарат «стробоскопом»[45]. Ни бельгиец, ни австриец взаимно не знали работ друг друга; они пришли к одинаковым результатам каждый своим путем.
Подобные совпадения не редки в истории изобретений, и на протяжении этой книги мы не раз столкнемся с подобными примерами. То, что дает толчок человеческому мышлению, состоит из различных разрозненных элементов: техники, науки, социальных условий и т. д., необходимых для создания нового изобретения. Подобное открытие, о котором говорят, что оно «носится в воздухе», чтобы возникнуть, именно и должно объединить эти разрозненные элементы, и идея о том, как это сделать, в наиболее развитых странах может прийти одновременно различным людям, которые часто даже и не подозревают о существовании друг друга.
«Колесо Фарадея» для Штампфера, так же как и для Плато, было тем отправным элементом, который толкнул на объединение остальных компонентов, приведших его к открытию. Он применял диск с зубцами для изучения различных механизмов с периодическим движением (зубчатая передача, анкерный механизм и т. д.), потом он восстановил эти движения, рассматривая в зеркале сквозь щели диска серии полученных им изображений.
Штампфер опубликовал результаты своих опытов в «Poggendorf Annalen»[46]. Он начал производить опыты в декабре 1832 года и закончил первые диски в феврале 1833 года. Таким образом, нельзя установить его первенство в отношении Плато, к тому же он не изложил с такой точностью, как Плато, принципы разложения и восстановления механики движения. Характерно, что в 1872 году Эрнст Мах, соотечественник Штампфера, прибегает именно к авторитету Плато, когда вновь привлекает внимание ученых к вопросу о значимости разложения движения при помощи диска с отверстиями. Мах, а за ним Марэ окрестили этот способ наблюдений, воздав должное Штампферу, «стробоскопией», или «стробоскопическим методом», и это определение принято во всем мире.
Ведь «стробоскопия» больше чем на полвека была предана забвению, которое можно было посчитать за окончательное. Она не применялась нигде, кроме как изредка в лабораториях при изучении периодических движений звучащих струн (Теплер, Лиссажу) или падения капли воды (Уортингтон), конкурируя с методом последовательного освещения, выдвинутого Уитстоном.
Работы Маха, потом Марэ возродили стробоскопию, но надо было дождаться XX века и той роли, которую сыграли ротационные моторы: динамомашины, подъемные винты, турбины и т. д., — для того чтобы этот метод получил широкое распространение. Теперь он является основным способом контроля при испытании большинства машин, в частности авиационных подъемных винтов. Но, если стробоскопия как метод разложения движения медленно входила в жизнь, фенакиетископ, аппарат для восстановления движения, мгновенно вошел в моду в качестве игрушки. Конкуренция различных фабрикантов заставила их видоизменять форму и иногда значительно улучшать конструкцию фенакистископа.
Аппарат Плато был обыкновенным картонным диском с отверстиями. Одна из его сторон была черного цвета, на другой — были нарисованы картинки.
Первое усовершенствование состояло в том, что серия картинок помещалась на выдвижных дисках, которые вставлялись в диск с отверстиями. Потом диск с картинками и диск с отверстиями помещали на противоположных концах одной и той же оси и вращали их в противоположных направлениях, благодаря чему можно было не прибегать к помощи зеркала[47].
В 1834 году английский математик Уильям Джордж Хорнер[48] сконструировал зоотроп, который представляет из себя наиболее примечательную трансформацию аппарата Плато[49].
В зоотропе диск с отверстиями заменен деревянным или металлическим барабаном, открытым сверху, прорезанным вертикальными щелями по бокам и вращающимся горизонтально на оси. Диск с картинками заменен длинной лентой, которая помещается, свернутая в круг, внутри барабана. Эти ленты могли вместить пять, десять и более дюжин картинок, тогда как диски не могли вместить больше двух дюжин.
Зоотроп является новой формой зубчатого диска Плато, созданного до описания колеса Фарадея.
Наиболее замечательным в зоотропе является то, что рисунки в нем нарисованы на ленте из тонкого картона. Это было не что иное, как прототип современной кинопленки. Мысль продолжить эту ленту до бесконечности привела Рейно, а возможно и Марэ и Эдисона, к представлению о современном фильме.
Из-за ограниченного количества картинок зоотропы и фенакистископы должны были довольствоваться изображением простых и периодически повторяющихся движений, танцев, жонглирования, пируэтов, акробатики, прыгания через веревочку и т. д.
Каждая новая модель, возникшая на основе аппарата Плато, быстро, но на недолгий срок входила в моду. Периодически на протяжении полувека различные варианты этой игрушки под различными нарочито замысловатыми наименованиями представлялись на выбор публике фабрикантами детских игрушек. Конструкция этих аппаратов была относительно тонкой, и поэтому они стоили довольно дорого. В особенности много их производили во Франции, Австрии, а также в Германии и Соединенных Штатах.
Довольно быстро возникла идея проецировать диск фенакистископа на экран; это было тем более естественно, что начиная с XVII века, как мы увидим, в некоторых волшебных фонарях употреблялись картинки, расположенные по краям стеклянного диска.
Артиллерийский офицер барон фон Ухациус, соотечественник Штампфера, первым осуществил проецирование изображений фенакистископа на экран. Серии его картинок были нарисованы на стеклах, вставленных по окружности в деревянный диск. Этот диск вращался позади объектива волшебного фонаря, в котором горела кальциевая лампа. Ухациус начал свои опыты в 1845 году, сконструировав стробоскоп, картинки которого, помещенные на стеклянном диске, освещались масляной лампой, но в задачи этого первого опыта не входило проецирование.
Проецирующий фенакистископ был описан в 1853 году в «Анналах Венской академии»[50], и его серийное производство было осуществлено оптиком Прокошем, который пустил аппарат в продажу.
Во Франции оптик Дюбоск, который, возможно, и не знал тогда работ Ухациуса, сконструировал одновременно с ним аналогичный аппарат и представил еще до 1855 года диски фенакистископа в Консерваторию искусств и ремесел. Многие английские оптики работали в этом же направлении, именно в Лондоне мода на эти аппараты удержалась дольше всего.
Итак, в этой главе мы установили, что Плато и Штампфер в 1832 году впервые применили движущиеся рисунки, которые в 1853 году Ухациус спроецировал на экран.
Плато уже примерно в 1830 году находит прием, при помощи которого вращающийся диск с отверстиями может разлагать и восстанавливать движение с помощью серии неподвижных картинок.
Чтобы изобрести кино, нужно было применить принципы Плато к фотографии. Изучение истории фотографии и эволюции ее техники покажет нам, почему потребовалось еще полвека, чтобы перейти от движущихся рисунков фенакистископа к движущейся фотографии, проецируемой на экран современным кино.

Комментирование и размещение ссылок запрещено.

Обсуждение закрыто.